Перед тем, как зайти в кинотеатр, М. спрашивает меня, чего я жду от фильма? Я вспоминаю, как во время одной из пар на греческой кафедре однокурсница показала нам первый постер “Одиссеи” Кристофера Нолана: имя героя было написано на английском языке греческими буквами, так что получалось не имя, а набор шипящих звуков: тхдпссспс. Это меня смешит, но прошло много времени, постер оказался фанатским – от фильма я ничего не жду.
Из кинотеатра я выхожу расстроенной. Одиссей – хитрец, трикстер – на моих глазах превращается в обычного воина, только что не желающего, как другие эпические герои, прославиться. А чего он хочет? Какая у него цель? Мы обсуждаем фильм на улице, обсуждаем фильм в переписке, по дороге в Инчхе пару дней спустя, спустя неделю за чаем в Ахтах. Я кручу в голове темы для текста и не понимаю, про что мне писать, если Одиссея в “Одиссее” просто нет. М. предлагает мне написать про женских персонажей. Женских персонажей у Нолана нет как явления, но эта идея становится началом.
В эпической традиции Одиссей стоит в стороне от всех типических героев, желающих добиться воинской славы и решающих проблемы силой: Ахиллеса, Агамемнона, Гектора, Аякса, Диомеда. Его главная цель – вернуться домой, ради чего он запрягается в плуг, чтобы, имитируя безумие, избежать призыва на войну; отказывается остаться с вечно молодой богиней Калипсо, выбирая смертную Пенелопу; по совету предсказателя Тиресия жертвует шестью людьми из команды, чтобы пробраться мимо Сциллы и Харибды. Ради возвращения он забывает свою гордость и терпит унижения в образе бедняка, но, что более важно, он каждый раз меняется, чего не происходит с другими героями, статичными, как камень.
Изменяемость, хитрость, терпение в греческом эпосе свойственны женским персонажам: Клитемнестре, Пенелопе, Елене. Одиссей использует “феминные” методы решения проблем, что отличает его от типичного эпического героя: где Ахиллес гордо назовёт своё имя, Одиссей скажет, что его зовут “Никто”, чтобы раненый циклоп Полифем на вопрос братьев кто его обидел, ответил: никто. Этой сцены нет в фильме, зато есть выстрел из лука в разъярённого циклопа секунду спустя выхода из пещеры – действие типичного эпического героя. Это не плохо, просто это не Одиссей. Для героя Кристофера Нолана поиск уникальных решений не стратегия выживания, а случайность; он больше опирается на оружие и команду, чем на собственный интеллект и интуицию. Возвращаясь к истокам, Нолан упрощает героя, теряя саму суть Одиссея – теперь он один из многих, обычный солдат, возвращающийся домой так долго, что уже не знает, нужно ли ему домой. “Может быть, ты не хочешь вернуться домой?” – спрашивает Калипсо. Одиссей возвращается, но ощущение, что по привычке.
Это напоминает стихотворение великого греческого поэта Константиноса Кавафиса “Итака” (в переводе И. Бродского):
Постоянно помни про Итаку – ибо это
цель твоего путешествия. Не старайся
сократить его. Лучше наоборот
дать растянуться ему на годы,
чтоб достигнуть острова в старости обогащенным
опытом странствий, не ожидая
от Итаки никаких чудес.
Итака тебя привела в движенье.
Не будь ее, ты б не пустился в путь.
Больше она дать ничего не может.
Прекрасная идея теряется в трёхчасовом хронометраже, показывающем большую часть событий поэмы, но ни одному не уделяющему достаточно внимания. Сцены с циклопом Полифемом и великанами-лестригонами дублируют друг друга, с разницей в несколько минут показывая жестокий неизвестный мир; сцена с Цирцеей, просто так отпускающей Одиссея, не имеющего серьёзного оружия, существует, кажется, только ради боди-хоррор превращения его команды в свиней. Нолан полностью вырезает фигуру матери Одиссея, чей призрак он встречает в Аиде; вместо неё – Синон, обманутый Одиссеем солдат.
(А. напоминает мне: странно, что для иллюстрации военной несправедливости и предательства Нолан придумывает нового персонажа, а не берёт Аякса – воина, которого Одиссей победил обманом во время состязаний за доспехи Ахилла. Возможно, потому что важную роль в этом эпизоде играет Афина, наславшая на Аякса безумие, из-за чего тот перебил скот, не смог вынести позора и покончил с собой – Афину Нолан тоже лишил любой действенности).
В фильмографии Нолана, на мой взгляд, есть одна большая проблема: он не видит женщин. Мёртвая жена, любовница, подружка – женский персонаж всегда трактуется через его отношение к главному герою, не имея собственного характера, цели, интересов, кроме мужской любви, из-за чего и сам герой становится одномерным, замкнутым. То же самое происходит в этот раз: сильные, доминантные Цирцея и Калипсо теряют свою власть, наставляющая Афина не говорит ничего, остающаяся на Итаке править Пенелопа отправляется с ним в изгнание. Через образы Цирцеи и Калипсо, обладающих Одиссеем, Гомер показывет его инаковость, отличие от маскулинного героя и схожесть с феминным: пассивность традиционно является женской чертой, что не чуждо Одиссею из-за его трикстерства, амбивалентности. Нолан убирает практически все черты, которые делают Одиссея Одиссеем, он больше не трикстер.
То же самое происходит с Пенелопой: из полноценной героини, имеющей свой голос и свои мысли она становится просто ждущей и скорбящей тенью, не принимающей решений. В фильме, когда Пенелопа проверяет, действительно ли перед ней Одиссей, она не просит передвинуть ложе, высеченное из живого дерева – вещь, о которой знали только они вдвоём; Нолан заменяет память на брошь. В фольклоре многих стран есть мотив узнавания женой мужа по аттрибуту, подаренному до расставания, и здесь Нолан возвращается к первоначальной версии мифа, где аттрибут – это физическая вещь. Там, где у Гомера возникает интимный, сакральный вопрос, у Нолана – всего лишь украшение, визуально слишком похожее на жребий, доставшийся Синону.
Что могло быть удачно в нолановском герое: травма, оставшаяся после войны. Афина, олицетворяющая совесть, теперь молчит и осуждает. Вместо стремления вперёд, домой, Одиссей зациклен на том, что случилось в Трое, поэтому вместо матери в Аиде к нему является солдат Синон. Агамемнон, в поэме немного нелепый, теперь абсолютный властелин, которому невозможно неповиноваться. По возвращении Одиссей делает единственное, что умеет – убивает женихов, а затем отправляется в ссылку, и с ним, как декабристка, Пенелопа, в поэме оставшаяся на Итаке.
Одиссей десакрализируется. Он не царь Итаки, не многоумный, не автор Троянского коня; он – человек, возвращающийся с бессмысленной войны. Здесь нет сказочного волшебства античных мифов – здесь уродство пожирания людей, уродство превращения в свиней. Здесь нет большой любви и родства душ, тянущего домой, заставляющего притворяться безумцем и отказываться от ложа вечно молодой богини. Здесь нет смысла – и в этом, видимо, смысл.
Речь, разделённая на строфы, не становится поэзией: интересная мысль теряется в быстром монтаже, неудачно выстроенной драматургии, отсутствии напряжения в сценах, безэмоциональных героях, которым не сочувствуешь. Хорошую идею можно реализовать в разных жанрах – Нолан выбирает кино, но не использует киноязык, вместо этого проговаривая каждую мысль и эмоцию вслух, а также не пытается убрать из поэмы элементы, которые не поддерживают идею фильма, из-за чего половина сцен просто не работает.
Это грустно, потому что Одиссей не просто персонаж старой сказки, он – каждый герой европейской культуры. Его амбивалентность делает его универсальным. Его движение – поиск, возвращение – делает его понятным. Он не мечтает о славе и вечной памяти; всё, чего он хочет, – вернуться домой, к семье, жене и сыну, – это и есть антивоенное высказывание, которое хочет артикулировать Нолан. Для меня фильм не сложился, но я знаю, что многие в зале аплодировали. Может, это и было зрелищно, но я думаю, что для кино с таким масштабом это было просто слабо.
Как удачно заметила Х., главное достоинство Кристофера Нолана как режисёра – создание сложных и продуманных миров, в которых персонажи становятся скорее обрамлением, чем центром. В “Одиссее” мир уже существует, и Нолан, очарованный яркими образами мифа, хочет показать его во всех красках: и бескрайние моря, и скалистые горы, и горящие города, и хтонических чудовищ. Сценарий экранизации сложнее написать, чем сценарий оригинального фильма, потому что экранизация требует четкого определения идеи и умения из всех зрелищных и запоминающихся сцен оригинала выбрать те, которые максимально её раскроют. Гомеровская “Одиссея” – масштабное, захватывающее, многоплановое произведение, в котором нет неважных и неинтересных сцен. Своего режиссёра ей ещё нужно дождаться.
P.S.: Напоследок хочется упомянуть прекрасную недавнюю адаптацию гомеровской “Одиссеи”, сделанную с любовью и уважением к поэме: это мюзикл “EPIC: The Musical” молодого композитора Хорхе Ривера-Эрранс (2025 г.). Здесь жанр работает именно так, как должен: музыка является полноценным языком, которым рассказывается история, не всегда та же, что рассказывается текстом. Каждый герой имеет свой голос и роль, женские персонажи самодостаточны и объёмны, а случайностей просто нет. Темы вины, раскаяния, смерти товарищей, пост-травматического стрессового расстройства, сомнения раскрываются последовательно и постепенно. Мюзикл написан на английском языке, но есть большое количество переводов и анимационных роликов, делающий просмотр пластинки доступным любому желающему.
Фото сгенерировано с помощью нейросети
Зарина Саидахмедова
