У каждого — свой День России.
У кого-то — это государственность (которая, возможно даже, синоним действительности нравственности общей идеи), у другого — погружение в национальный дух, где флаг, гимн и чувство локтя. У третьего — повод собраться вместе. У четвертых — вера в будущее и гордость за прошлое. Кому-то важнее всего корочка и власть. Другим — портрет над рабочим столом, фотка в бумажнике или на панельке в авто.
У каждого — свой День России. И это нормально.
Мой — раскинулся в тени акаций, растворился в коктейле на железнодорожном вокзале, том самом, где осколки льда вперемешку с молоком (аж зубы сводит), после которого нужно и можно бежать за вагоном и махать руками уезжающим родным.
Замечали, что теперь никто не бегает за вагонами. Это и грустная метафора, и прагматика современной жизни. А ведь если бежать по перрону, то можно догнать этот вагон (вагон детства, например).
В моем — дагестанский сленг и юмор понимает вся страна, и, кажется, даже становится универсальным способом общения, способом узнавать своих, считывать культурный код, хотя некоторые скажут: дагестанские мэмы и культурный код — это вещи разные. Не все же удавы измеряются попугаями.
В моем Дне России вся страна собирала деньги пострадавшим после потопов, помогала своими руками там, где это нужно было в конкретный момент.
Как писал классик: «я видел крестьян, которые продолжали пахать и сеять, невзирая на армии, бьющиеся всего в нескольких милях».
Каждому, как говорится, свое. Праздник, выходной, победы, Родина — большая и маленькая. Но, в сухом остатке, — повод задуматься.
Кажется, что День России похож на то открытое письмо, в которое можно дописывать и дописывать. Каждый год — что-то новое. Или подтверждение старого.
А потом сидишь, перечитываешь, перекачиваешь грусть в смех и обратно. И тебе становится одновременно грустно и хорошо, как после просмотра фильмов Соррентино (ну, или любого другого режиссера).
